Крепостное право: против теории травмы
В истории и шире, в публичном пространстве, часто встречается объяснение современного состояния российского общества через «наследственную травму» крепостного права. Идея понятная: долгий опыт несвободы привел к пассивности, зависимости, правовому нигилизму. Недавно прочитала об этом текст " Опять о крепостничестве, или Почему теории психологической травмы ничего не объясняют" Льва Кадика. И во многом готова согласиться с ним согласиться.
Чем больше смотришь на факты, тем менее универсальной кажется эта схема травмы через крепостное право. Крепостное право было разным. В центральной России большинство крестьян (58,9%) были оброчными, то есть платили деньгами, занимались торговлей, отходничеством, накапливали капитал. На Украине, наоборот, 99,9% работали на барщине, в самой жёсткой форме. Это не одна и та же система.
Почти 40% населения вообще составляли государственные крестьяне с правоспособностью, собственностью и возможностью менять социальный статус. Их было больше, чем крепостных (24,5 млн против 23 млн).
И, пожалуй, главное. Когда мы объясняем всё «наследственной травмой», мы как будто лишаем людей субъектности. Сводим сложную историю к психологической предопределенности. Как будто крестьяне только носители травмы, а не люди, принимающие решения, адаптирующиеся, сопротивляющиеся, меняющие свою жизнь. Щепкины, Морозовы, Елисеевы, Плевако, Чехов — все они потомки крепостных. Вряд ли страдали от «выученной беспомощности». Потомки крепостных свергали царский режим, добивались независимости. История, даже самая тяжелая, это не только про давление структур, но и про действия людей внутри них.
Мне кажется, здесь важно удерживать баланс: да, институциональная и социальная инерция существует. Но объяснять настоящее исключительно через прошлую «травму» значит упрощать и, возможно, упускать более важные экономические и политические механизмы, и заодно недооценивать самих людей.
